Наследие проф. Ф.В.Кондратьева

Глава 3 Раздела II «Социальная сопряженность шизофрении» монографии «Судьбы больных шизофрении (клинико-социальный и судебно-психиатрический аспекты)», (М. 2009. стр.168 – 183).

3. Политические вмешательства в судьбы больных шизофренией 

Политическая атмосфера в стране как ощутимый макросоциальный фактор не может не сказываться на судьбах самих больных, более того она отражается даже в их психопатологии и может играть значительную роль в их социальном поведении. Аспекты этого влияния разные – отметим лишь три исторических периода, имевших важное значение для судеб больных.

3.1. Индуцирующая шпиономания.

После убийства С. М. Кирова в 1934г. (он был 1-м секретарем Ленинградского обкома партии, членом Политбюро ЦК ВКП(б) и другом И. В. Сталина) в стране была развернута беспрецедентная компания по обнаружению и разоблачению «врагов народа». Все средства массовой информации того времени – радио, газеты, плакаты, кинофильмы и даже сюжеты цирковых представлений – ежедневно и со всех сторон призывали к бдительности и к гражданскому долгу разоблачать врагов, несмотря на их должности. На эту же тему проводились массовые митинги и регулярные политзанятия. От граждан настоятельно требовалась постоянная революционная бдительность, направленная на разоблачение    банд подпольных «врагов народа».  Писатель-публицист И. Эренбург (1960) в своих мемуарах «Люди, годы, жизнь» эту ситуацию назвал политическим «заказам на стукачество». «Врагов» арестовывали даже на улице среди белого дня. Заболевшие шизофренией, как живущие в   такой социальной среде, не могли не испытывать этой тоталитарной индукции.

Автору приходилось в 60-е годы работать  в группе судебных психиатров, проводивших посмертные экспертизы в отношении лиц, по доносам которых в годы сталинского террора были репрессированы ни в чем не повинные люди.     Суть этой работы сводилась к изучению многочисленных документов, предоставленных нам Генеральной прокуратурой СССР, они касались лиц, по доносам которых были, как потом оказалось, безосновательно арестованы и осуждены по ст. 58 УК РСФСР* социально активные граждане (ученые, служащие госаппарата, общественные деятели, военнослужащие комсостава и др.). После разоблачения культа личности в стране началась широкомасштабная работа по посмертной реабилитации сотен тысяч советских граждан, уничтоженных как «враги народа».      Если   при   проверке  обвинения  по указанной статье у прокуратуры возникали сомнения в психическом здоровье лиц, на основе показаний которых выносился приговор, а каких-либо других улик не было, то в отношении них назначалась посмертная судебно-психиатрическая экспертиза. 

Как отмечалось, несмотря на то, что при новом рассмотрении   реальность самого преступления прокуратурой ставилась под сомнение, однако в уголовных делах были однозначные заявления о  «преступной» деятельности обвиняемого, который был в дальнейшем репрессирован  на основании доноса конкретного   лиц.  Возникала необходимость проверить психическое здоровье этого лица. В  некоторых случаях  можно  было  достаточно  легко дать   экспертное   заключение о  психическом расстройстве доносчика,   почти во всех случаях они страдали шизофренией, в других случаях возникали дифференциально-диагностичесик проблемы.

Так, один из слушателей Военно-политической академии им. В.И. Ленина написал в «органы», что преподаватель Х. «формально правильно говорит о напряженной международной обстановке», но на самом деле «судя по интонации, выражению лица и речевым оборотам, меняет смысл лекции и призывает слушателей объединиться для уничтожения руководителей партии и правительства». Секретной почтой этот слушатель адресовал  свои, несомненно,  бредовые, интерпретации на имя К.Е. Ворошилова, члена Политбюро, Наркома обороны. Этих «материалов»  было достаточно, чтобы Х. арестовали по ст. 58 УК РСФСР, а затем расстреляли.

Как удалось установить при экспертизе в  этом и ряде других случаев   психическое  состояние доносчиков характеризовалось развитием монотематического бреда, фабула которого по существу отражала  нагнетаемую  тоталитарной  системой  атмосферу всеобщей подозрительности, шпиономании. Эти случаи вполне соответствовали положению А. В. Снежневского (1955) об отражении в фабулах бреда реальной социальной ситуации. Интересно, что такая бредовая убежденность в том, что  тот или иной человек – «враг народа», нередко возникала  как озарение,  и побуждала к     немедленному донесению ее до «компетентных органов».

Ряд лиц, на основе бредовых утверждений которых строилось обвинение, впоследствии, спустя годы, были госпитализированы в психиатрические больницы в связи с развитием явно психотических состояний. Там у них выявлялись  такие шизофренические симптомы, как бред воздействия, галлюцинации (слуховые и даже обонятельные), эмоциональная сглаженность, что служило основанием для постановки диагноза шизофрении. Такие случаи прижизненного диагностирования психического заболевания позволяли при  проведении уже посмертных экспертиз более уверенно оценивать фабулу доноса как бредовую.

Вместе с тем, когда психопатологические состояния, при которых иной, кроме бреда, симптоматики может  не  быть и при этом у больных помимо поступков и личностных позиций, имеющих непосредственное отношению к бреду,   остальное – аффективная сфера, речь и поведение – со всей очевидностью не отличаются от нормативных, то правильное диагностирование представляет чрезвычайную сложность. Причем, когда психиатрам удается достаточно полно определить бредовое расстройство у лица, известного своими одиозными идеями и  диссидентской деятельностью, то почти всегда находятся «независимые» психиатры, берущие на себя обязанности «правозащитников»  выступать с традиционными  заявлениями об очередном «политическом злоупотреблении психиатрией».

К числу трагических случаев, обусловленных шпиономанией,  можно отнести случаи непосредственного покушения на жизнь «врагов народа». Один из таких индуцированных больных шизофренией, когда пришел к мавзолею Ленина, у которого всегда собиралась небольшая толпа посмотреть на торжественную смену почетного караула, неожиданно выхватил спрятанный нож и ударил им в шею рядом стоящего постороннего мужчину. При задержании объяснил, что «по мыслям» пострадавшего он понял, что тот хочет взорвать мавзолей – «это святилище родной партии и всего мирового пролетариата», и счел своим долгом убить «подлого врага».

3.2. Политический заказ на ограничение диагностирования шизофрении

Когда клиническая психиатрия начала преодолевать крепелиновские догматы о неизменно раннем слабоумии и фатально плохом прогнозе при шизофрении, она   вышла  за  стены психиатрических стационаров. В  поле зрения психиатров оказался новый контингент больных, которым была достаточной внебольничная помощь. Это позволило немецкому психиатру A. C. Kronfeld в 1928 году ввести в оборот новое клиническое понятие   – "мягкая шизофрения" («мягкая» шизофрения – это не изобретение советской "карательной психиатрии", как это утверждают диссидентствующие   «правозащитники», а клиническая реальность, впервые отмеченная в немецкой психиатрической  школе).  

Собственно возможность   любого   заболевания   протекать злокачественно и относительно благоприятно отражает закономерности  общей патологии и наблюдается при всех хронических  болезнях –  туберкулезе, ревматизме, туляремии и др.

Описания   A. C. Kronfeld мягкой шизофрении встретило в СССР полное понимание, поскольку в эти годы был расцвет организации внебольничной помощи – психиатрических диспансеров. Вместе с тем  среди ряда  видных   психиатров   того   времени (Розенштейн Л.М., 1934; Фридман Б. Д., 1933, 1934; Гольдендерг С. И., 1934; Каменевой Е. Н., 1934, 1936; и др.) имело место   некритичное увлечение концепцией E. Kretschmer (1924) о том, что шизофрения является лишь резким заострением широко распространенных «больших конституциональных типов», что различие между психопатиями и психозами количественное, а не качественное, и поэтому нельзя отделить непсихотическое, препсихотическое, психотическое и постпсихотическое. Такую же концепцию высказывал и другой видный психиатр, современник E. Kretschmer – Н. Claude (1926), отрицавший «принципиальную границу» между конституциональным предрасположением («шизоидией») и шизофренией как болезнью. Результатом этой увлеченности в 30-ые годы  явились многочисленные описания  такой  мягкой шизофрении с аморфными границами. Это был  несомненный  перегиб.   На практике принятие и развитие этой концепции привело к тому, что многие, не страдающие шизофренией, а обнаруживающие только те или иные характерологические аномалии, невротические расстройства и даже соматически больные получали диагноз шизофрении.

Такая увлеченность встретила обоснованную критику и призывы к взвешенному подходу  к клинической реальности. Так, П. Б. Ганнушкин (1933) указывал, что психозы-процессы действительно могут протекать мягко и по внешним проявлениям быть сходными с конституциональными психопатиями. Эти психозы могут относиться к так называемым пограничным состояниям, однако при этом, несмотря на отсутствие резких психических изменений и медленный темп развития заболевания, нет «никакой необходимости трактовать отдельные формы таких психозов-процессов вне рамок описания основных их групп» (стр. 8). Ученик Ганнушкина О. В. Кербиков (1933), критикуя авторов широкого понимания мягкой шизофрении, отметил, что они по существу описывают «шизофрению без шизофрении».

Особую порочность концепция мягких форм имела для судебной психиатрии. Один из наиболее авторитетных сотрудников Института им. проф. Сербского И. Н. Введенский (1936), отметив и образно критикуя «опорные» признаки мягкой шизофрении Розенштейна, писал: «Выбрасывание языка, поднятие бровей, тики, заминки, заикания, особые сновидения, оклики, а равно и реактивные явления в виде экзаменационного страха, боязни покраснеть, отвращение к себе в связи с первой менструацией, колебания в выборе факультета, профессии, при вступлении в брак и т.д. – все это слишком обычно и имеется в той или иной степени в активе, если не каждого из нас, то очень многих, не имеющих, к счастью, отношения ни к мягким, ни к жестким формам» (стр. 1291).

Несмотря на начавшиеся исправления перегибов в клиническом понимании мягкой шизофрении в судебно-психиатрической  практике продолжал действовать жесткий алгоритм, сложившийся во времена, когда шизофрения изучалась на случаях клинических тяжелых форм: диагноз  шизофрения  – судебно-психиатрическое экспертное решение – невменяем. Этот алгоритм по инерции сохранился и в отношении мягкой шизофрении. Человек с высоким статусом, социально адекватный и активный на основании упомянутой микросимптоматики признавался невменяемым.

Такая порочная практика под влиянием профессиональной критики постепенно стала сходить на нет. Однако в процесс теоретического и клинического уравновешения грубо вмешался макросоциальный фактор. К этому времени подошел пик сталинских репрессий. Оказалось, что многие политически неугодные деятели, получив диагноз мягкой шизофрении, освобождались от уголовного преследования как  невменяемые. Кроме того, как следует из исторических источников, в те годы была значительная безработица – с одной стороны, а с другой – требовалась бесплатная рабочая сила для «Великих строек коммунизма». Одновременное решение этих двух крупных социальных проблем партия большевиков пыталась осуществить путем массовых арестов по уже упомянутой ст. 58 УК РСФСР. Не предумышленно на пути разрешения этих проблем встала практика широкого диагностирования мягкой шизофрении и признания арестованных невменяемыми. Однако помещать «политических» в одни больницы с обычными больными было нельзя «по оперативным соображениям».  Всех же «политических» поместить  в создаваемые в это время специальные психиатрические больницы системы НКВД было технически невозможно. Данное положение партию большевиков  полностью не устраивало: ее замыслы на расстрел определенных лиц  и создание ГУЛАГов c дармовой рабочей силой встретило препятствие, к этому добавилась необходимость строительства специальных больниц НКВД.  Автору известно, что был политический заказ: ликвидировать мягкую шизофрению как психиатрическую форму. Был арестован один из лидеров психиатрии того времени, через несколько месяцев его отпустили с заданием выполнить этот заказ. И тогда, в 1936 году был созван  2 Всесоюзный съезд  невропатологов и психиатров, на котором концепция мягкой шизофрении была подвергнута уничтожающей критике. Одновременно в психиатрических журналах стали одна за другой появляться статьи о необходимости лиц с таким диагнозом направлять на перевоспитание на строительство Беломорканала и другие стройки коммунизма, где они «с тачкой в руках» приобретут «социалистическое здоровье».  На диагноз «мягкая шизофрения» было наложено табу. Те немногие психиатры, которые пытались возражать и говорили, что шизофрения, как и другие хронические заболевания, могут протекать и злокачественно и мягко, подвергались тем или иным регрессиям – от снятия с работы (проф. Е. Н. Каменевой и других) до последующего ГУЛАГА (выдающийся психиатр, автор первого советского руководства по судебной психиатрии Н. П. Бруханский так там и погиб). А скольким действительно больным шизофренией с относительно благоприятным течением процесса   директивно отменили обоснованный диагноз шизофрении уже сказать невозможно – сведения об их судьбах  затерялись в архивах НКВД.

Лишь после  смерти  Сталина  возобновилось клинически трезвое изучение относительно благоприятно текущих форм шизофрении (Наджаров Р. А., 1955; Озерецковский Д. С., 1956, 1959; и др.). Однако термин «мягкая шизофрения» как оставивший одиозно-печальный след в психиатрии так больше   и  не применялся и был заменен понятием  медленной, вялотекущей шизофрении. Клинически реалистическое изучение такой шизофрении значительно обогатило психиатрическую науку и сыграло положительную роль в судьбах многих действительно больных. 

3.3. Политические злоупотребления психиатрией – правда и предумышленные спекуляции

Третий период сопряженности шизофрении с политическими ситуациями относится ко времени «холодной войны», когда противниками Советского Союза  было заявлено о  «злоупотреблении психиатрией» партийной властью. Этот период также не может рассматриваться вне исторического контекста и конкретной макросоциальной ситуации.

В 70-х годах явно в целях дискредитации советского строя   это заявление стало активно «раскручиваться»   за рубежом и обсуждаться  на всех уровнях – общественного мнения, политического, профессионального и особенно СМИ. Через радиовещание таких станций как «Свобода», «Голос Америки», БиБиСи и ряда других возмущение западного общественного мнения «злоупотреблением психиатрией» в Советском Союзе перекачивало и вовнутрь страны. После развала тоталитарной системы в нашей стране вопрос о «злоупотреблении психиатрией» многие годы имел выраженное эмоциональное  звучание, поднявшее антипсихиатрические настроения, родившие уничижительные неологизмы типа "психушка", дискредитировавшее традиционный гуманизм отечественной психиатрии, в первую очередь судебной. Следствием этого эмоционального перехлеста явилась гибель ряда сотрудников психиатрических больниц, отказ больных от получения необходимой им медицинской помощи, что негативно сказывалось и на состоянии больных и на их опасности для окружающих. Вместе с тем, до прихода на руководство  Центром  им. В.П. Сербского  Т. Б. Дмитриевой какие-либо  злоупотребления психиатрией полностью отрицались, что вызывало еще более негативное отношение к психиатрии, хотя  ни общественное мнение, ни психиатры не имели достоверных данных о том, что же было в действительности. Фактура этого вопроса была закрытой, статистикой и научным анализом никто не занимался. Первым, кто специально занялся исследованием этого вопроса, был автор настоящего издания  [112, 119, 134 и др. ]

Тема о политических злоупотреблениях психиатрией остается актуальной, о ней продолжают писать так называемые «правозащитники», члены созданной сайентологами Гражданской комиссии по правам человека (ГКПЧ) и другие любители очертить политические реалии в СССР.

Анализируемый вопрос о злоупотреблении психиатрией не  может рассматриваться  изолированно, вне  всего  социального контекста тоталитарного режима, существовавшего в нашей стране. Тоталитарные режимы на то и тоталитарные, что они пытаются все  использовать только  в своих целях. Не обошло это и медицину. В своих политических целях режим скрывал или извращал данные о рождаемости и смертности, об инфекционных заболеваниях, о влиянии на здоровье ядерных испытаний и о последствиях трагедий в Челябинске, Чернобыле, о распространенности алкоголизма и наркоманий и т.д. В подкрепление к идеологическим позициям режима извращались, как это было с теорией нервизма, а то и просто уничтожались научные школы, например, медицинской генетики. Печально известное "Дело врачей" 1952/53 годов выражалось не только в арестах, но и в использовании целых медицинских коллективов для подтверждения  "псевдонаучной"  и  "вредительской"  деятельности "преступников в белых халатах". Будучи студентом в те годы, я отчетливо помню тот азарт, с которым шельмовали "идеологически чуждых" профессоров коллеги с их же кафедр. Сколько же было подтасовок и заведомо ложных патологоанатомических заключений о причинах смерти политических значимых лиц трудно подсчитать.

Судебная психиатрия как одна из наиболее социально сопряженных медицинских дисциплин не могла не быть  лакомым  кусочком  для тоталитарного режима. Вместе с тем успех всякого тоталитарного нажима всегда зависит от резистентности к этому нажиму непосредственных исполнителей. К чести российских психиатров большинство из них оказывали ему посильное противодействие.

История злоупотребления психиатрией не может быть сведена только к признанию инакомыслящих психически больными. Вместе с тем именно эта практика оказалась в центре внимания общественности.

Представляется, что историю вопроса об использовании психиатрии в политических целях можно связать с высказанной Н. С. Хрущевым во время его правления "идеей", что только психически  ненормальные  при коммунизме будут совершать преступления, что только они способны выступать против существующего строя. Уже позже, когда появились признаки  публичного  свободолюбивого  противостояния  Системе, председатель КГБ Юрий Андропов направил 29 апреля 1969 года в ЦК КПСС письмо  с  предложением  использовать  психиатрию  для борьбы с диссидентами, по поводу чего было принято секретное постановление Совмина СССР. Нельзя не    сказать, что диссидентство в те  годы активно инициировалось и поддерживалось зарубежными политическими противниками как идеологическое оружие холодной войны.

На фоне такого политического контекста отмечались две полярные позиции. Страх  не  угодить  своей  политической  Системе  и целенаправленное нагнетание страстей, рассчитанное на дивиденды от антисоветских кругов из противостоящего западного мира. Типичным представителем первой позиции был руководитель 4-го, "специального" отделения Института им. В. П. Сербского проф. Д. Р. Лунц, чей личностный портрет очень точно представлен в Сборнике трудов «Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии им. В.П. Сербского. Очерки истории» Б. В. Шостаковичем. Типичным  представителем  второй позиции явился бывшей сотрудник Института Ю. С. Савенко. Организовав  так  называемую  независимую психиатрическую ассоциацию, получившую щедрое финансовое обеспечение и поддержку противников существовавшей тогда политической системы в СССР, он представлял дело так, что в стране будто бы существует массовый "психиатрический террор", и это было именно то, что было нужно для проведения  западной антисоветской пропаганды.

Фактическим материалом для данного раздела книги послужил журнал так называемого «спецевского отделения» (официально – 4-го), в котором регистрировались поступления на экспертизу обвиняемых лиц, установленных   им диагнозов, заключений   о вменяемости-невменяемости и о мерах медицинского характера. Большинство  этих лиц проходили  экспертизу  по политическим статьям ("спецевский" контингент). Все и  мужчины, и женщины, обвинявшиеся по этим статьям, числились за 4-ым отделением, хотя это отделение было мужским. Изредка поступавшие женщины помещались в изолированные палаты общего  женского  (5-го) отделения. Начав  работу в Институте им. В.П. Сербского в 1959 году именно в женском отделении, я впервые узнал  о  существовании  "государства в государстве". Делая под руководством проф. А. Г. Галачьяна обходы в отделении я обратил внимание, что в одной из палат испытуемую не называли по фамилии, не разрешали с ней разговаривать – она была "спецевской". Как потом оказалось, она была арестована за чтение книги П. Кропоткина "Записки революционера". Характерный парадокс того времени: экспертный корпус, в котором была эта «диссидентка», находится в Кропоткинском переулке напротив дома с мемориальной таблицей с именем П. А. Кропоткина.

Прежде, чем перейти к изложению фактического материала по числу и составу "спецевских" испытуемых, несколько слов о работе упомянутого "государства в государстве".

Ушедшая в прошлое попытка использовать психиатрию в политических целях не могла не иметь своей функциональной базы, которым и было 4-е "специальное" отделение Института им. В.П. Сербского. Это отделение образовалось в конце 30-х годов, когда в период массовых сталинских репрессий пошел поток на экспертизу лиц, обвинявшихся по уже упомянутой пресловутой политической статье 58 "Контрреволюционные преступления". Для освидетельствования этого контингента испытуемых, которых по режимным предписаниям нельзя было помещать в общие палаты, и создалось это "государство в государстве" со своими законами и порядками. Психиатры-эксперты, которые  работали  с  "обычными" уголовниками, не имели доступа в "специальное" 4-е отделение. Они даже не могли знать, кто там находится и в чем обвиняется. "Политических" привозили на отдельном транспорте и, когда их выводили из машины в это отделение, то специальная охрана следила за тем, чтобы кто-либо из "обычных" экспертов не смог заглянуть в лицо и опознать вновь прибывшего. Для работы в "спецевском" отделении отбирались особо политически лояльные психиатры. После тщательной проверки по линии КГБ и подписок о строжайшем соблюдении секретности они получали доступ к работе. Более того, даже работая в этом отделении, врач не имел права интересоваться кому, по какому обвинению проводит экспертизу его коллега. За всем этим следила особая служба.

Арестованные КГБ по статье 70 УК РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда»), 190-1  («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй») составили основной контингент в те годы, к которому относят период использования психиатрии в политических целях. Именно у них началось активное выискивание "психопатологических механизмов", а стало быть, психической болезни, дающей основания признать обвиняемого невменяемым, отстранить его от выступления и защиты в суде, а затем направить на принудительное лечение в специальную психиатрическую больницу Министерства внутренних дел. Высказываются и такие предположения, что в ряде случаев эксперты, видя абсурдность обвинения или его фактическую безобидность (арест, например, за рассказ политического анекдота), могли "дотягивать" тяжесть реально имевшихся психических расстройств до невменяемости, тем самым устраняя угрозу  именно политических репрессий, заменяя их на пребывание в больнице, условия содержание в которых было значительно меньшее по сроку и менее тяжелое, чем в зонах архипелага ГУЛАГ’а.

Фактическое положение  с  диссидентами, обвинявшимися главным образом по двум упомянутым статьям УК РСФСР – 70 и 190-1, судя по документам, было следующим. Начиная с 1961 года, когда был введен в действие новый Уголовный Кодекс, КГБ СССР направил в Институт  им. В.П. Сербского для проведения судебно-психиатрической экспертизе 309 человек по обвинению в "антисоветской агитации и пропаганде" и 61 лицо по обвинению в "распространении заведомо ложных измышлениях, порочащих советский государственный и общественный строй". Нельзя не сказать, что в отношении некоторых диссидентов политическая подоплека дела пряталась  под  банальными  статьями уголовного кодекса, такими, например, как обвинение в хулиганстве.

В целом, в абсолютных цифрах (370 направленных на экспертизу), это количество принципиально меньше, чем можно было ожидать, памятуя громогласные обвинения "независимых" психиатров в разгуле по стране "психиатрического террора" и учитывая, что по таким "делам" психиатрическая экспертиза в эти 25 лет в основном проводилась в Институте  им. Сербского, куда  привозили "политических"  со  всех  республик  бывшего  Союза. Конечно, о "массовости" говорить нельзя, но это не умаляет ответственности, поскольку речь идет о конкретных человеческих судьбах.

Обращает на  себя  внимание  неравномерность  направления  на экспертизу обвинявшихся по этим статьям. Наибольшие поступления были в 1961, 1968, 1971-1972 и в 1982 годах, что вполне коррелирует с особенностями идеологической политики КПСС в эти годы. Само по себе это еще не свидетельствует о злоупотреблении психиатрией, скорее можно говорить  о  попытках  прощупать возможности ее использования в политических целях.

При анализе статистических данных за 30 лет после введения в 1961 году нового Уголовного кодекса, обращают на себя внимание не столько пики в количестве поступающих на экспертизу диссидентов, сколько соотношение вменяемых и невменяемых. Анализ  многолетней практики  судебно-психиатрических  освидетельствований в Институте им. Сербского по обычным (не политическим) преступлениям показывает, когда меньшее, когда большее, но неизменно значительное преобладание признанных на экспертизе вменяемыми. Принципиально иные соотношения были по анализируемым статьям УК в периоды обострения политического террора. По известным закономерностям  заболеваемость  психозами, такими, например, как шизофрения, – стабильна из года в год, и относительно стабильно число признанных невменяемыми в связи с этим заболеванием. Так было всегда, пока "психиатрия не стала колебаться вместе с линией партии". Пики этих колебаний выражались в преобладании признанных невменяемыми, и в первую очередь за счет шизофрении.

Если во  время  первого  пика  поступления  на  экспертизу "политических" в 1961 году число вменяемых по обвинению по ст. 70 УК РСФСР незначительно, но все же превалировало над числом признанных больными и невменяемыми (всего было 36, вменяемые – 20, невменяемые – 16), то к третьему пику, уже в 1972 году, из 24 лиц, проходивших экспертизу по этой политической статье, вменяемыми было признано только 4, а невменяемыми 20, то есть в 5 раз больше. По статье 190-1 УК РСФСР в 1968 году из 9 освидетельствованных вменяемые – 2, невменяемые – 7, в 1971 году все 7 диссидентов признаны больными шизофренией и невменяемыми. Можно допустить случайность, когда в 1982 году оба из двух обвиняемых (всего 2 поступления за  год, и это при «массовом психиатрическом терроре»!) по этой статье были признаны невменяемыми, но предыдущие цифры с несомненностью говорят о тенденции признавать невменяемыми политически неугодных.

Только тщательное  катамнестическое исследование (то есть изучение психического состояния в отдаленный период после установленного диагноза) могло бы за отмеченными тенденциями конкретно показать, сколько было неправильных диагностических  и  экспертных  заключений. Но такое достоверное исследование уже практически не осуществимо. Выборочный катамнез показывает, что  кому-то ставился диагноз шизофрении на основе неоправданно расширительного понимания границ этого заболевания, у кого-то  наступила  длительная  стойкая ремиссия (до уровня практического выздоровления), не исключающая обоснованности диагностики шизофрении в те годы, а у остальных вообще не было оснований пересматривать диагноз в силу дальнейшего развития процесса. Представляется существенным другое, а именно, что и психически больные могли  выступать  против  тоталитаризма, при этом отнюдь не по "психопатологическим механизмам", а как лица, которые хоть и имели диагноз шизофрении, но сохраняли нравственные гражданские ориентиры, возможность чего многократно подчеркивалось в нашей книге. Другое дело, что эти нравственные гражданские ориентиры они в силу сниженной возможности целостного критического  осмысления конкретных ситуаций не могли (или не хотели!) скрывать.

Бедой (но не виной!) советской  психиатрической науки была ее теоретическая заидеологизированность как результат неукоснительного партийного требования жестко пресекать какие-либо отклонения от «единственно научной» концепции марксизма-ленинизма. Это выразилось, в частности, в том, что советская психиатрия в годы тоталитарного режима считала порочным проникновение во внутреннюю жизнь больного – это было идеологически чуждой психологизацией, экзистенциолизацией. В этой связи возможность того, что человек может вести себя "не так, как все" не только по причине психической болезни, а исключительно исходя из своих  моральных установок, согласно своей совести – просто не допускалась. Отсюда вытекало и следствие: если не такой как все, выступает   против  политической  системы  –  надо  искать "психопатологические механизмы" инакомыслия. Даже в тех случаях, когда катамнез подтвердил правильность устанавливавшегося диагноза шизофрении, это далеко не всегда означало, что именно психические расстройства были причиной инакомыслия и, тем более что от него надо было проводить принудительное лечение в специальных психиатрических больницах. Инакомыслие, идущее от совести, никогда никакими, даже карающими дозами лекарственных препаратов, задавить не удавалась, хотя сломить волю, заставить замолчать из-за опасения потерять здоровье от этих препаратов в спецбольницах могли.

Казалось бы, все сказанное ушло в историю: правда состояла в том, что попытки использовать психиатрию в политически целях были, но массового психиатрического террора не было – это пропагандистское оружие активистов холодной войны. На состоявшемся в 1993г.   очередном международном конгрессе психиатров уже не было никаких новых поводов к разговорам о существовании в России "карающей психиатрии".  Однако, к сожалению, холодная война не закончена, а «факты» психиатрического террора продолжают использоваться сторонниками холодной войны.

После публикаций автора в психиатрических изданиях, а также в  СМИ о приведенных материалах исследования обсуждаемой темы, меня просила принять приехавшая из Парижа М. В. Розанова – жена известного диссидента А. Д. Синявского, которая представила интересную информацию. По ее словам, зарубежными «друзьями» А. Д. Синявского было предложено написать книгу, в которой разоблачалась бы советская действительность. Ему было обещано, что в случае обнаружения его авторства на Западе будет «раскручено» общественное  возмущение, и его вместо суда лишат советского гражданства, и он будет выслан из страны, а там ему будет предоставлена квартира в Париже и пожизненное обеспечение.  А. Д. Синявский написал книгу заказанного содержания, ее широко, хоть и подпольно, распространяли в СССР, КГБ два года искал ее автора, в конце концов, его арестовали и обвинили в антисоветской деятельности. В связи с этим он был на экспертизе в Институте им. В. П. Сербского. Там он засомневался в обещаниях «раскрутить общественное мнение» и в переселении в Париж и начал пытаться симулировать шизофрению. Эта попытка оказалась  неудачной, он был  признан вменяемым, однако его западные покровители выполнили свое обещание, и дело кончилось лишением его гражданства. В полученной от Розановой информации главным является не подоплека «диссидентства» Синявского. Она рассказала, что полностью согласна с моими материалами об отсутствии массового психиатрического террора и привела ценные факты о том, что многие из тех, кто «получил» диагноз шизофрении и был выслан из СССР в дальнейшем, уже будучи за границей, попадали в психиатрические больницы в связи с обострением заболевания, хотя до этого они активно заявляли, что этот диагноз им был установлен за антисоветские настроения. М. В. Розанова сказала, что она будет пытаться опубликовать мои материалы во французской прессе, но одновременно высказала сомнение в удаче этой попытки – «там публикуют только то, что чернит Россию».

О том, что продолжаются спекуляции на тему карательной психиатрии свидетельствуют многие факты. Даже в Histoire de la Schizophrhrenie, опубликованной Jean Garrabe  в 1992г. в Париже, частые упоминания широкомасштабной карательной психиатрии в СССР приводятся как несомненные факты. Более того он пишет: «в стране, которая недавно называлась СССР, диссидентство пытались представить как форму вялотекущей шизофрении» (с.193) – какая спекулятивность! Никто из советских психиатров таких попыток не предпринимал – это, во-первых,    а, во-вторых, любой больной шизофренией мог быть диссидентом, если его  совесть не могла молчать.  Подобные   высказывания  J. Garrabe (и не только его) как раз и являются политическим злоупотреблением психиатрией.   Подобные спекуляции продолжаются в публикациях и выступлениях так называемых «правозащитников»      (например, Борщева**, Прокопенко, Глузмана) и психиатров савенковских позиций, а также    созданной Р. Хаббардом сайентологической антипсихиатричесой организации ГКПЧ (последняя распространяет книги и видеофильмы под названием «Психиатрия – индустрия смерти»).  Результатом является запугивание больных психиатрией, сдерживание их от получения необходимой психиатрической помощи и, соответственно, урон их судьбе.   

Вместе с тем, наряду с заказной клеветнической  компанией против  советской психиатрии в ее истории были и действительно позорные страницы, когда ей злоупотребляли путем директивных стационирований больных на периоды проведения политических мероприятий. Об этом мы писали в начале книги,   отмечая факты социальной дискриминации больных шизофренией. Однако позорным это было для политической Системы, психиатрическая служба предотвратить эту практику была не в силах.  Позорной политической акцией против больных шизофренией являлось и то, что им запрещалось выдавать загранпаспорта даже тогда, когда годы холодной войны стали уходить в прошлое.

Из ссылок на литературу:

112. – Ф.В. Кондратьев. К дискуссионным вопросам истории судебной психиатрии // Обозрение психиатрии и  медицинской  психологии      им. В.М. Бехтерева. СПб.1994. N 3.  – С.  71-75.
119. – Ф.В. Кондратьев. Секреты перевернутой страницы истории советской психиатрии // "Российская юстиция". № 1. М. 1994. – С. 24-30.
134. – Ф.В. Кондратьев.  Трудные испытания в истории Центра // Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии им. В.П. Сербского. Очерки истории (Сборник трудов). Под ред. Т.Б. Дмитриевой  и  Ф.В. Кондратьева. М., 1996. – С. 135 – 144.
Garrabe J. Histoire de la Schizophrhrenie/Ed. Seghers. Paris. 1992. (История шизофрении. Ред. изд. на русском языке: М.М.Кабанов и Ю.В.Попов. Москва – Санкт-Петербург. 2000. – 303 с.)

* Этот кодекс – иллюстрация трагического периода нашей истории. Его  первая глава –  «Преступления государственные», а ее ч.1 – «Контрреволюционные преступления». Уже такое построение УК отражало дух времени. Сама же 58 статья имела 14 разных пунктов самостоятельных преступлений, многие из которых предусматривали  «высшую меру уголовного наказания – расстрел с конфискацией всего имущества».

** В.В. Борщев  продолжает на «Радио Свобода» и на публичных собраниях обвинять автора в том, что раньше он злоупотреблял психиатрией в отношении диссидентов, а теперь «штампует шизофрению» тем, кто имеет иное, не традиционное религиозно убеждение. Пользуясь случаем, утверждаю, что ни одному диссиденту судебно-психиатрической экспертизы не проводил, поскольку просто не имел специального допуска к этой работе, а в последующем ни разу необоснованного диагноза шизофрении лицам нетрадиционных верований не устанавливал.